Гореть звездой

С чего всё начиналось: ко мне по субботам приходили Женя и Серега, почти что молча заводили свои гитары в мою цепь, пока сам я возился с драм-машинами и синтезаторами. Я вбрасывал музыкальную идею или просто текстуру — а ребята пробовали ее на вкус и отвечали. Так набралось очень много руды, за несколько недель несколько часов записи.

И пока я эту руду рассматривал, меня все чаще посещала мысль о нарративе: о повествовании с выдернутой из него линейностью. Когда автор разными мазками намечает тебе пространство для пребывания — просто сцена, пока что вне времени и вне причин сюжета. В одной из лекций слышал такой оборот: тебя приглашают в комнату и потом тихо закрывают за тобой дверь. Так вот, идеальные примеры нарративов, думал я: это тексты Земфиры, Курта Кобейна, Боба Дилана и прочих поэтов. Все эти люди выстроились у меня в какую-то одну нить. Для меня это стало новой ступенью музыкального опыта:

1. Первая ступень — это поиск текстуры звука, формы волны или настроения сэмпла. Ты просто бродишь в аудиопространстве и пытаешься что-то поймать; или не пытаешься, а оно само к тебе липнет. Но на сдачу от такой работы остается много набросков, много руды.
2. Вторая ступень — это попытка собрать из набросков композицию. Обычно на этом уровне все мои эксперименты заканчивались. Иногда я еще собирал композиции в альбомы с общим настроением, но это было так, на сдачу.
3. Третья ступень, на которой я себя случайно обнаружил, пока возился с новым материалом — рассказать историю. Собрать такой нарратив, который бы пригласил зрителя в комнату и потом бы тихо закрыл за ним дверь.

И тут, возвращаясь к нашим субботним репетициям, начали происходить интересные вещи. Те кто блуждали на первой ступени замечали иногда знакомые следы: вот же вайбы Aphex Twin или текстура аккорда из Boards of Canada — как флажки, оставленные на поверхности Луны или горной вершины. Так вот и мы этими субботними прогулками случайно набрели тропинки Joy Division и Кино, а потом вовсе вышли на проспект 80-х.

Не уверен, видели ли все это мои напарники, но я точно ощущал это сам, молча, никак не комментируя ландшафты, чтобы ничего не нарушить. К тому же я чувствовал иную, понятную одному мне тоску происходящего. У меня когда-то детстве был сосед, Андрей — я считал его своим другом, хоть он и был старше меня на десять лет. Меня что-то связывало с ним, а его со всеми этими музыкантами: Егор Летов, Яна Дягелева, Сергей Курехин, etc. А потом их всех не стало.

И вот у меня на руках много музыкальных обрывков и воспоминаний, ребята уже ушли, а ощущение что мы куда-то с ними забрели — осталось. Я слушал разные интервью, вырезал голоса из музыки, как фотки из старых журналов. Уже на монтаже кое-что записал дополнительно: например, сыграл вступление на пианино. Помню было старое расстроенное пианино, на котором Андрей все время сваливал свои книги и разобранные усилители — в моей съемной квартире тогда нашлось такое же:

Без всяких на то оснований я откуда-то уверен, что такие ребята остаются непроницаемыми для своей аудитории. Тем более слушая их музыку сегодня мы ничего не слышим: на каждый звук и на каждое слово уже нанизано слишком много чужих ассоциий. Мой микс стал надеждой вернуть оригинальную оптику на ту музыку через повторное прохождение маршрута, который ранее открыли другие. На 11:53 вдруг сам заиграл повторяющийся случайный аккорд на синтезаторе — ошибка блуждающего midi-сигнала, которую я успел записать. И еще там есть важный заключительный отрезок на 22:30 — переселение душ, когда что-то само играло мною на гитаре. Может, это были они? Может, мы наконец-то встретились и поиграли вместе?

Одинокий Цой для меня — напоминание о непреодолимой дистанции со всеми и ничем необусловленной связи с одним, даже поперек смерти. Это осевое чувство с тех пор нанизывает на себя все остальные мои переживания.