Гармония
Монтаж композиционно и ритмично стягивает соседние сцены нарратива. Как и с рифмующимися строчками стихов, здесь у зрителя возникает чувство резонанса с некоторой истиной. Как будто за истину мы готовы принимать любые локальные гармонии. Но тот, кто хоть раз монтировал, на этом моменте должен начать сомневаться.
В синтезаторах есть ручка «detune», которая смещает одну волну относительно другой так, чтобы возникал диссонанс, тревожный стон. Малейший отход от целочисленных пропорций — и в нас включается тревога. Эта эволюционная эвристика мозга — но что если ее выключить? Что если там темной материей скрывается большая часть мира?
Безобразное чудовище под кроватью — это ведь тоже часть мира. Возможно, мир вообще стоит на этих чудовищах, как на трех черепахах. Однако наша гармония разрешает быть тому, что ей соответствует. А все остальное наблюдатель не моргнув глазом уничтожит: неровно сыгранную партию и ползущего к еде таракана.
Гармония вроде как должна не изюм из Вселенной выковыривать, а стремиться принять ее всю. Но если сегодня гармония работает по законам концлагеря для образов и моделей, предел ее видится совсем иным.
Возможно, мы так ничего и не поняли.
Всё чаще окружающие меня объекты и условия среды я воспринимаю как непрерывный распад. Вселенная от момента большого взрыва тяготеет к распаду — и несмотря на это снова и снова рождает всё более сложные структуры, которые тоже тяготеют к распаду, успевая при этом стать катализатором еще более сложных структур. На железе и софте текущего поколения возникает железо и софт следующего — как возникает новое знание. Но, ведь, и оно подвержено распаду в силу протухания контекста.
В моей прошивке восприятия мира доминирует рефлекс цепляния и сопротивления любым изменениям — распаду в особенности — которые всегда сопровождаются страданием. На меня давит вес собственного тела, мне трет одежда, закупориваются поры, мне тяжело дышать, эфир сознания забит руминацией спонтанно возникающих тревог. Экран, в который я смотрю и набираю текст, непрерывно покрывается отпечатками и пылью.
Всё, с чем я взаимодействую, этому сопротивляется. Сопротивляется так, как будто каждую долю секунды пробует достучаться до меня и сообщить о творящемся тотальном и перманентном насилии. О нарастающией энтропии от погони за «новым знанием» — аксиоматическим благом, оставляющем за собой почему-то все новые горы разлагающихся трупов на выжженой земле.
Вся материя вокруг распознается нами через композицию образов. Под взглядом наблюдателя все тянется к имманентным формам, но вместе с этим необратимо разлагается. Куличик из песка нашими усилиями приближается к идеальной геометрической фигуре усеченного конуса и одновременно с этим разрушается ветром и водой.
Мост от реального к идеальному возникает в момент приложения наблюдателем волевых усилий. По этому каналу одну сторону проходит импульс творения, а обратной связью — сопротивление и страдание, бесконечно много бесконечно маленьких смертей. В таком мире единственный способ не умирать — не рождаться, не проникать в этот мир.
Весь путь и вся эволюция — это не эволюция материи, а эволюция образа. И каждый ее цикл открывает портал между двумя мирами: идеальному, чтобы эволюционировать, необходимо оставлять свои отпечатки в реальности, необходимо заниматься ее формированием, получая в ответ новые и новые дозы сопротивления. Для чего?
Все мы наблюдаем этот процесс с позиции идеального: усилием воли протирая глаза, прорезая тоннель и опускаясь по нему то в ледяную воду, то в пламя, и все время к демонам — только так мы и наблюдаем, и только через этот опыт обратной связи мы эволюционируем. Мой наблюдатель, образ моей личности, моя душа, я чтобы двигаться по ступеням вверх, должен совершать прыжки в ад.
Это странно. И это единственный путь.